А. Глумов. «На рубеже века» (отрывки из романа)

Нежданно Растопчин распахнул противоположные двери, ведущие в Полуовальную комнату, торопливо вытянул оттуда какой-то весьма объемистый, но, как видно, невесомый стол, мигом сдернул с него покрывало, и перед глазами придворных возникло волшебное зрелище: кукольный вахтпарад.

Солдатики оловянные! и разные другие всяко-всяченские. Морская пехота – деревянная. Кавалерия – фарфоровая. Артиллерия – бронзовая. Мундиры из сукна. Синие, зеленые, красные. Кавалергардские каски. Золотые нагрудники. Стройные, по ниточке, ряды.

Растопчин повернул какой-то рычаг. Запела труба – сигнал к выступлению. Сухими, четкими трелями захлебнулся барабан. Органчик заиграл походный генерал-марш... Полки начали маршировать.

Великий князь, зачарованный, приблизился к столу. Оказалось, всех солдатиков можно снимать, передвигать в любых направлениях. Цесаревич превратился в ребенка.

Придворные повеселели. Кутайсов взглядом поблагодарил Растопчина: выручил!

Мария Федоровна вполголоса осведомилась, откуда появилась эдакая прелесть... Растопчин, будучи когда-то в Пруссии, обыграл в бостон одного старого отставного майора, у которого не нашлось наличных денег для оплаты карточного долга, – вместо золота он предложил оловянных солдатиков, которых имел терпение собирать всю свою жизнь с похвальною аккуратностью и методичностью добропорядочного немца.

«И Растопчин, – подумал Александр, – отнял самое дорогое, что осталось у старика... В орловской деревне ополчался против угодников, подхалимов, льстецов, а теперь сам обвораживает цесаревича игрушками детскими... лакейская душа...»

– Сей подарок – безделица, – обольстительно улыбаясь, с чувством собственного достоинства говорил Растопчин тихонько великой княгине. – Я, ваше высочество, чужд расчетам и честолюбию. Вы же знаете, благосклонность великого князя не может составить рекомендации в глазах его царственной матушки, – наоборот! Глядя, как Павел Петрович ею забыт, унижаем, оставлен в пренебрежении, я закрываю глаза на характер его, ожесточенный обидами.

– О-о, как сие благородно! – прошептала Мария Федоровна.

– Оказывая цесаревичу усердие или внимание, – заливался соловьем Растопчин, – я только исполняю мой долг, долг честного человека. Я повинуюсь лишь голосу сердца.

– Богато сказано, изобильно! роскошно! – так же вполголоса сказал, подойдя, Безбородко. – Не правда ли, ваше высочество? Ни у Мефистофеля Гёте, ни у Левиафана Федора Иваныча не найти таких фешенебельных монологов.

Александр заметил, как Безбородко подмигнул Растопчину и тот ответил тонкой улыбкой. «Угу... похоже, сговорились...»

– О-о да, такие сентименты им недоступны, – сказала по-русски Мария Федоровна, видимо не поняв весьма откровенной иронии в словах Безбородки. – Затейливый ваш подарок, месье Растопчин, пользителен для полководца! Он утихомонил Паульхена. Ах, когда он сердится, то часто перехватывает палку... Но как это правильнее по-русски сказать?.. перегибает палку?.. Кажется, так?

– Русская палка вошла в поговорку: «Палка о двух концах», – улыбнулся Безбородко.

Но великая княгиня и этой остроты не поняла. Цесаревич, погруженный в экзерциции оловянных своих батальонов, не слышал, не видел ничего вокруг. Однако недостает верховного главнокомандующего. Кутайсов бегал по всему дворцу, собирал статуи полководцев. Четыре лакея внесли, изнемогая от тяжести, бюст Александра Македонского. Наследник долго колебался, кого же избрать: фигуру обожествляемого Фридриха Второго или миниатюрное изваяние себя самого? Предпочел все-таки Фридриха. Но вскоре велел послать снова за собственным истуканом. Водрузил его на постамент. Ради импозантности. Пьедесталом использовал одну из коробок, служившую упаковкой солдатикам. Статуэтка сразу упала. Безбородко сказал, что картон не вполне надежный материал для основания. Павел Петрович приказал немедля принести какой-нибудь камень. Немедля. Кутайсов так торопился, что приволок из перестраивающегося Арсенала первый подвернувшийся под руку кирпич. Невзначай в Овальную прошмыгнула любимая цесаревичем беленькая собачка по имени Шпитц, стала крутиться между придворными. Все давно привыкли к ней. Только Клингер, увидев собачонку, побледнел, пошатнулся, ему тотчас пододвинули кресло... Пот выступил на его лбу. Все вокруг переполошились, – все, кроме наследника, не замечавшего ничего...

Под впечатлением неожиданного недомогания такого здорового на вид, крепко слаженного мужа Александр поторопился поднести ему граненый стакан с водою, отвергнутый только что Павлом Петровичем. Увидев воду, Клингер внезапно встал, подскочил в воздухе каким-то диким прыжком ужаленного тарантулом слона, отпихнул руку Плещеева, вода расплескалась... «Колбасник» задрожал... его челюсти сжались в конвульсиях, дыхание остановилось, и трубадур Sturm'a und Drang'a рухнул без сознания в кресло.

– Ах, боже мой! – возмущенно воскликнула толстая придворная дама в голубом, похожая на государыню. – Ну разве можно подносить ему воду?! Он же искусанный.

Вокруг заговорили... Александр пришел в замешательство: разве искусанному нельзя давать воды? и, в сущности, что такое «искусанный»? Инзов ему объяснил: в конце турецкой кампании в армии Румянцева, на первой линии правого фланга в Крыму, Клингер был укушен за ляжку бешеною собакой. С тех пор он страдает неизлечимым бешенством, или водобоязнью, – не может порою и глотка воды проглотить, даже после селедки. Бывает, от одного лишь звука плещущей воды, от слова «вода» впадает в беспамятство.

– Ну вот! «Вода»! – кричала дама в голубом, похожая на государыню. – Все вокруг остолбеневшего говорят «вода» да «вода». Ведь он не глухой, он же слышит: «Вода»! Из-за слова «вода» обморыш никогда не сможет очувствоваться. Опять. Ну, перестаньте же твердить «вода» да «вода»! Возмутительно! «Вода»...

Очень было жаль вконец смутившемуся Александру горемычного «колбасника». И главное – он сам в этом косвенно виноват! Чем же помочь? Внезапно вспомнилось, как Евфросиньевна возвращала сознание обморочной тетушке Симе нюхательным табаком. В каком-то тумане, под напором необоримой потребности действовать, Александр схватил первопопавшуюся табакерку, лежавшую почти неприметно на роскошном черном палисандровом столике, и принялся запихивать щепотки бергамота в обширные ноздри оцепеневшего создателя Фауста... Кругом недоумевали, но никто его не останавливал. .. Наконец «колбасник» дважды чихнул оглушительно, – все вздрогнули, гулкий отклик прокатился по соседней Золотой галерее и повторился многократным эхо в Ружейном арсенале. Наступило молчание.

– Ого! – глубокомысленно произнес Безбородко. И разом все заговорили. Осуждающие реплики посыпались по адресу Александра. Героем вечера стал теперь Александр.

Озадаченно стоял он под перекрестным огнем насмешливых, саркастически-сочувственных взглядов и реплик, мечтая провалиться сквозь землю. Великие княжны вытащили из-под стеклянного колпака деревянного негритенка с живыми, из слоновой кости, глазами и сравнивали статуэтку со смуглой физиономией Александра. Ну конечно, герой!.. богатырь!.. чудо-воин!.. Кто-то осторожно и ласково взял из его рук черепаховую, с бриллиантами табакерку. Это был Инзов, – князь Репнин приказал адъютанту, отобрав ее у Плещеева, высыпать бергамот, в который непосвященный совал посторонние пальцы. Инзов вытряхнул табак в камин с горящими углями. Табак затрещал, задымил. Спустя мгновение в камине раздался залп. Все даже вздрогнули. И началась пальба. Что это?.. Уж не гремящий ли порох попал в табакерку?.. Или таков особый сорт бергамота у князя?.. Где, где он его покупал?.. на границе?.. у иностранных шпионов?... Взрывы раздавались все громче... Вдруг в камине выпалило так оглушительно, что показалось – весь очаг разлетится на части. Дамы явно перепугались.

Канонада отвлекла цесаревича от занятий наукою высшей стратегии. Встрепенувшись, он воскликнул коротко и встревоженно:

– Где стреляют?.. – в его возбужденном лице, в остро насторожившихся глазах пылал огонь вдохновения. Казалось, вот-вот – и он готов броситься в бой. С ветряными мельницами?.. Да, вероятно.

Опять возмущенные взгляды обратились на Александра. Но выручил Безбородко неожиданной шуткой:

– Это князь Николай Васильевич Репнин припасает на куртагах впрок пистоны... для дам и девиц... сочетает в брючных карманах порох, шрапнель и духи...

– Князь Репнин, – смеясь, ответил наследник, – князь Репнин с давних лет умеет сочетать щегольство с совершенным исполнением службы. А нынешние российские офицеры хуже разнузданных мушкетеров Людовика Тринадцатого. Российское офицерство! Ф-хм!.. Фланеры, вертопрахи и щеголи с жабо, в маншетках кружевных... ф-ха!.. в собольих шубах и – муф-фтах! Ослабление в форме влечет неряшливость и падение суб-ор-ди-на-ци-и. Влечет незнание правил службы и совершенное к ней нерадение. Пример для нас – Фридрих Второй. А в России князь Зубов соизволил всех рас-пус-тить. Надобно править железной, железной лозою. Сочетать силу законов и быстроту. Скорость владычества одного. Сие есть наилучшая форма правления. Mesdames et messieurs, я вас покидаю. За ужином встретимся...

Выпрямившись, как на вахтпараде, цесаревич взял под руку любимого гостя, князя Репнина, и в чудесном состоянии духа направился к Ружейному арсеналу.

«Что, что напоминают эти слова?.. – промелькнул вопрос. – Ну конечно, речь Сатаны о феодальном порядке: наилучшая форма правления... самый возвышенный государственный строй...»

Следом за Павлом Петровичем четверо камер-лакеев под присмотром обер-камердинера Кутайсова помпезно несли новое сокровище – оловянные легионы. Вот, вот какое воинство нужно наследнику! – смиренное, покорное, безропотно выполняющее все приказания, а особливо-бездушное! чтобы можно было суставы рук и ног выворачивать. Завтра все мундиры солдатиков будут «перешиты, перекроены, перекрашены» по образцу гатчинских войск.

В Овальной вокруг Марии Федоровны собрался кружок избранных особ; Александр чувствовал, что говорят о нем. Тихо, со скромною, сдержанной пылкостью произносил какую-то речь аббат Мерсье.

Спустя краткое время от компании отделился граф Безбородко, подошел к Александру. «Сейчас объявит мне выговор!» Нет. С чистосердечной, задушевной улыбкой, прохаживаясь с ним по Овальной, граф начал расспрашивать, почему юноша перестал его навещать... У юноши сразу на душе полегчало: граф наконец-то сам заговорил о наиважнейшем! Александр стал объяснять, как в Коллегии тянут с вопросом о зачислении... Обер-гофмейстер пришел в негодование. Какие у него подчиненные неисполнительные, необразованные, непонятливые!..

– Все разумею теперь. Потому-то вы и решились, Александр Алексеевич, на великолепный, наиэффектнейший маневр! забрались в мой рыдван, чтобы увидеть меня наконец. Весьма, весьма остроумно! И смело! Я вас вполне одобряю. Но не обрушивайте на мою несчастную голову своего справедливого ропота. Я попытаюсь исправить свою неучтивость.

Безбородко провел собеседника в соседнюю Полуовальную комнату и продолжал, усадив его в самое удобное, мягкое кресло:

– В Петербурге приходите ко мне либо в Коллегию... нет, лучше на дом... Ах, как вы мне нужны для улучшения работы в моей Канцелярии! Такой талантливый, образованный юноша... Бог мой, Фауста Гёте знает на память!.. А я, признаться, об этом сочинении даже не слышал. Не верите, что не слышал?

– Не верю.

– Ей-богу. Приходите в пятницу. В два часа пополудни. Нет, лучше в четверг: не хочу и дня терять. Придете?

– При-ду...

– Ну вот и прекрасно. Как вам понравилось в Гатчине? Не правда ли, какое избранное, просвещенное общество?.. Вы не согласны? Жаль только, что все искусанные здесь, ушибленные и увечные. Да, да, увы, все, все вокруг инвалиды! Только Инзов да вы в полном порядке. Ах, да, Клингер еще.

– Клингер?! Что вы, граф? – Александр даже ахнул от неожиданности. – Обморок его, выходит по-вашему...

– Дома у него блоха с печки упала. Есть поговорка такая. Клингера называют падучим, или бешеным по-российски, а на родине его именуют возвышенно: «взбесившийся Шекспир»! Но собака-то, что в Крыму его искусала, вовсе и не бешеная была. Я ее знаю. Зовут ее Пардон. Она меня тоже кусала. Не раз. Вам по секрету скажу: собака-то эта моя. До сих пор любезный Пардон живет в моем доме, жиреет вместе со мною. Но Клингера лейб-медики так устрашили, что он почитает себя в самом деле взбесившимся. Пусть!.. на здоровье!.. Он в свои обмороки верит, как будто бы в настоящие, но они лишь воображаемые. «Шоки» обуревают его, что по-французски значит «удар», «толчок», а по-русски «блажь» или «бред». Клингер ведь сочинитель, поэтическая личность, мечтатель – вот и блажит. Он болен бычьим здоровьем. Но остальные, все, кого вы здесь видите, все, все калеки увечные. Растопчин – гангренозный, поражен омертвением тканей; у Репнина – последняя степень маразма; герцогиня де Тарант страдает недугом парижской Венеры – сифилитичка; недоносок Кутайсов – тоже Меркурием лечится; графиня Головкина больна религиозною экзальтацией; Аракчеев – прирожденный кретин, юродивый, идиот неграмотный, своего ума ни на полушку. Я тоже больной. Жаловался я вам однажды на расстройство желудка, но ведь, кроме того, меня бурно отягощает вредносная хвороба, заключающая в себе – во-первых: несварение пищи; во-вторых: самопроизвольное разлитие желчи; в-третьих: преизбыточное бурление крови в пикантных местах, пиявицы не помогают; в-четвертых: грыжа; в-пятых: икота при обстоятельствах, не подобающих для сего упражнения, к примеру, во время личных докладов монархине; в-шестых: геморроидальные шишки; в-седьмых: разжижение памяти; в-восьмых... ох, и не упомнишь всех моих хворостей! О, да, да! Да!! Но другие тоже не лучше. Сплошь уроды здесь и зачумленные. Бегите, бегите скорее отсюда, пока застарелые язвы, повальный мор и холера не коснулись мозга ваших костей. Увы, я, к сожалению, вынужден остаться здесь до утра, дабы сейчас и безотлагательно вместе с наследником распутывать клевету на бабника и рамоли Репнина, который втянут врагами в ужасное дело хищения Ассигнационного банка. Поэтому мне предстоит провести бессонную ночь в квартире гатчинского коменданта Николы Котлубицкого, генерал-майора, с дурой женою Колибри. Его квартира – в Арсенальном каре, – а в этом каре – сплошь тараканы. Вы их не боитесь?

– Нет, граф, не боюсь. Неприятно, конечно...

– В самом деле? А я робею. Ну просто оторопь меня берет. Это, по-вашему, стыдно? да? позорно? Надо быть. И там к тому же висит препротивнейшая картина Жувена грубейшего Мужик с тараканами – брр!.. Но в Гатчинском дворце, увы, апартаментов недостает даже для великих князей, когда они батюшку навещают. И я в полном отчаянии, ибо лишен возможностей вам предложить достойный ночлег. Кроме того, дома вас, наверное, спохватились и беспокоятся...

Тут Александр невольно вздохнул: если бы было кому о нем беспокоиться!..

– Одновременно я не могу уступить вам колымагу свою для вашего следования в Санктпетербург, ибо подрядился завтра поутру везти туда старую рухлядь, выжившую из ума, то есть рамоли Репнина. Но я приспособил для вас не менее комфортный кабриолет.

– Напрасно вы беспокоитесь, граф. Я сам уж как-нибудь доберусь.

– Нет, о нет! Я хочу беспокоиться, я обязан о вас беспокоиться! Вы же мой гость – с той минуты, как навестили меня в рыдване моем. Всякий другой просто-напросто предложил бы вам немедля покинуть карету. Или завез бы вас за тридевять земель и высадил бы в Кронштадте или на острове святого Валаама, предоставив вам самому добираться домой вплавь или по льду. Я, как видите, этого делать не стал. Но – каюсь, не спросив вашего разрешения, ввел вас в компанию укушенных и ушибленных. Плачу о том и расплачиваюсь. Поэтому вас повезет в своем фаэтоне знаменитый ямщик со знаменитой фамилией. Его зовут Петрусь Остапович Задняя-Улица. Вы о нем слышали, без сомнения?.. Задняя-Улица... Куриозная фамилия, не правда ли?

– Очень курьезная.

– Я вам завидую: через час, через два или три вы будете дома, в уюте, в среде любимых и любящих людей, – ах, до чего заманчива ваша предстоящая участь!

«Это похоже уже на издевательство», – подумал Александр.

Дверь полуприотворилась, на мгновение показалась чемурзая личность Кутайсова; Безбородко торопливо сказал ему:

«Иду! иду!» – вскочил, крепко сжал руку Плещеева – «Экипаж Задней-Улицы стоит уже у подъезда... Итак, до четверга!» – и скоробежкою исчез за роскошными белыми дверями с горельефами цветочных корзинок.

Овальная тем временем опустела – все направились ужинать...

Итак, его выгоняют.

Когда он садился в деревенскую скрипучую колымагу, запряженную ободранной клячей, а Петрусь Остапович Задняя-Улица подвязывал мочалкой порвавшуюся шлею, кто-то вынырнул из темноты.

– Вы помните, Александр, – быстро-быстро, запыхавшись от бега, изъяснялся с горячностью аббат Мерсье, – вы помните, я приносил вам курицу во время исповедального поста в пансионе?.. Вот и теперь – возьмите этот маленький сверток, подкрепитесь в дальней дороге. Ах, как я сегодня вас защищал!.. как защищал! Но даже ваша непостижимая образованность, даже ваше знание Гёте не помогли... Будь трижды проклят этот новый сорт бергамота!.. Александр, при Малом дворе вы теперь ничего не добьетесь. Отныне здесь ваше дело – табак, простите за дурной каламбур. Вам необходимо пойти на поклон к самому графу Зубову, поговорить, рассказать, убедить... Он всесилен. Я вам достану письмо, рекомендацию. Не пренебрегайте советом моим. В Петербурге я вас навещу. До свидания, друг.