Rambler's Top100
Гатчина - вчера, сегодня...
 
 

Второй раз Плещеев оказывается в Гатчине после смерти Екатерины II.
В Приоратском дворце он снова встречается с Павлом I – уже императором.

 
Новое на сервере
В. Монахов
«ПРОГУЛКА
ПО ГАТЧИНЕ...»
+ фотографии города

А. Глумов. «На рубеже века» (отрывки из романа)

Глумов Александр Николаевич. «На рубеже века».
М. «Советский писатель». 1965 г.
Страницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
В задумчивом гатчинском парке, увенчанном богатейшими кронами пышной, торжественной осени, в конце Черного озера, в отдалении от дворца, Львовым было возведено новое необычное здание. Ложбина, в которой оно приютилось меж двух холмов, густо поросла подступившими к самой воде вековыми деревьями. На громадном расстоянии, издали от Коннетабля, был виден этот сказочно белеющий, причудливый дом, фасадом обращенный к воде. Что это? .. замок? .. дворец? .. Строение состоит как будто из нескольких корпусов, – такое впечатление создано различием в уровнях крыш, островерхих, высоких, как черепитчатые крыши в Эстляндии. Узкая, длинная башня и шпиль придают ему сходство с готическим замком. Этот средневековый дворец так чисто, так четко отражается в озере, как будто поверхность воды выложена зеркалами, а башня опрокинулась в самую глубину и шпилем касается дна. От замка веет романтикой скандинавских легенд. Он называется Приорат, или Игуменство – ибо построен как личная резиденция Протектора Мальтийского ордена, императора Павла.

Ax, как жаль, что бедненькой Натали из-за какой-то неготовой еще хитрой детали в отделке осенней одежды не удалось приехать вдвоем с Александром по приглашению Львова, чтобы отпраздновать завершение его работы над замком! Александр хотел вместе с ней остаться в Петербурге, но Безбородко запротестовал – это будет обидой для зодчего.

Гости, приглашенные Львовым, приближались к замку пешком, вдоль Черного озера, по правому берегу, и вдруг остановились, зачарованные красотою ландшафта. Багрово-желтые пятна увядающих кленов, ясеней, лип, тополей на глубоком темно-зеленом бархате елей, еще контрастней подчеркнутом белизной Приората, властно завораживали взор. Какое щедрое изобилие красок! Отсвет склонявшегося к западу солнца придал стенам замка чуть розоватый оттенок. Опавшие листья, разбросанные по всей неподвижной поверхности озера, застыли брызгами охры, багрянца и золота. Воздух прозрачен и легок – и будто звенел...

Вдруг громадные стрельчатые окна выступающей пятигранной крытой террасы засверкали от солнца до боли в глазах, как будто внутри зажглось грандиозное, волшебное, неугасимое пламя.

– Все строение, – тихо говорил Львов, – сделано из чистой земли с небольшой примесью извести и без всяких других связей. Крыши железные, на ограде – черепичная. Пристань – из пудостьского камня.

– Недалеко от Гатчины, как я слышал, поселок Пудость имеется, – перебил Безбородко. – Там вы и добываете этот камень?

– Да. Он крепостью славится. И возить его близко. Камень также в Парице добываем, тоже поблизости. Но подойдем.

С горки, справа от замка, виднелся четкий прямоугольник владения с небольшим, но просторным двором. Сзади строения, по бокам входных ворот, две фундаментальных будки, во дворе справа кухонька, – все, как зодчий пояснил, из плоских четырехугольных глыб или плит, из земли, сбитой в особых ящиках, во время моросящего дождика.

Гости щупали крепость стен пальцами, стучали по ним кулаками и каблуками... Среди них был Вадковский, зять Анны Ивановны. Начали обходить весь Приорат вокруг, там, где дозволяла подступавшая к фундаменту вода.

– Но как же вы сбиваете землю до этакой прочности? – интересовался Вадковский.

– Первоначально следует выбрать пригодную почву. Когда роется яма, земля должна удерживаться вертикальной стеной не рассыпаясь; для сего избирать почву следует жирную, глинистую. Немедленно после изъятия из ямы следует ее укладывать в ящик, то есть форму от девяти до тринадцати сантиметров высоты. И сразу начинать трамбовку. Чем лучше землю перемешать и утрамбовать, тем будет прочнее стена. В формы закладывается земля по нескольку раз. И каждый раз следует добавлять прослоечку из жидкой извести на скипидарной воде. Затем новый слой земли, пока форма не заполнится доверху. Это и будет стена, вернее, плита, часть стены.

– Николенька, – перебила Мария Алексеевна, – дамам это непонятно и скучно. Мы к пристани отойдем, рыбок посмотрим.

Тут же, около пристани, лениво и мерно скользила по зеркалу озера белая стая безучастных ко всему лебедей.

Вокруг Львова теснились любители новых секретов в строительстве. Самым серьезным из них оказался Вадковский.

– Следственно, все здание сложено из одних земляных плит? Непостижимо! Но почему масса в конце концов не рассыпается?

– После просушки она обретает особую мощность. Чем дольше здание простоит, тем твердость его укрепляется. Особая же прочность создается десятилетиями.

– И веками! – добавил Безбородко.

К пристани причалила лодка. Высадилась новая группа гостей. Направились в замок; из небольшой прихожей поднялись по лестнице в первый этаж. Две обширные комнаты окнами выходили на озеро, третья – вправо, в сторону леса.

– Обивку, отделку, мебели я еще не завел, уж извините меня. Придется гостям тут, на ящиках, кто устал, расположиться. Чистые, не измажетесь.

В окнах широко виднелся далекий простор Черного озера. Вдоль берегов ниспадали поблекшими водопадами плакучие ивы, темнел траур бархатных пихт. Водяная равнина, казалось, доходит до фундамента замка, – стоит лишь высунуться и, рукой дотянувшись до глади, растревожить покой плавающих поверху листьев, желтых, красных, зеленых, золотых... они всполошатся, затрепыхаются, зашепчутся между собою и в испуге помчатся в разные стороны.

В прихожей, слева от входа, чуть выше по уровню пола была еще одна дверь, которая вела в удлиненную, пятигранную залу с огромными готическими стрельчатыми окнами, насыщенную светом и воздухом. Замок, созданный Львовым, радовал глаз, восстанавливал силы, разглаживал морщины на лбу. Он заставлял думать о солнце. И когда зодчий попросил снисхождения, что-де печи не вытоплены, но все же он надеется, гости его не замерзнут, ибо вечер теплый сегодня... Безбородко ответил длинной, пылкой тирадой:

– Согреваемся вашим огнем, милейший Николенька. Горяч пламень вашей души, раскалена ваша острая мысль, запальчива и кипяща фантазия ваша. Подобно жар-птице пролетает она над землей, роняя по пути светозарные, волшебные перья. Вот к примеру: ваш каменный уголек, доставленный вами водою из Боровичей, добела уже раскалил в Петрозаводске и в Кронштадте огненные наши печи. И ныне ожидаем в помощь вам трех московских студентов, мечтающих подобрать перья вашей жар-птицы. Только при помощи факела вашей фанатической убежденности завершилась осушка гниющего болота в расселине, где мы сейчас пребываем. И вы, Николенька, водрузили на этой хлюпкой топи фундамент основательнее, чем подножие Александрийского Фароса. Возвели из песка, из земли замок романтики, вечный, как пирамида Хеопса. И вот что мне представляется. Прошу чуточку еще потерпеть, ибо речь хочу произнести.

Пройдут годы, десятилетия, века. Нас уже не будет на свете. Ураганы и грозы промчатся над отечеством нашим. Будет земля сотрясаться, небо расколется надвое, туманы превратятся в удушливые испарения, а тучи – в дым и копоть пожарищ; молнии понесут на каждом зигзаге смертоносные гранаты и ядра. Жар-птицы, красавицы гамаюны забьются и затрепещут огромными крыльями от перепуга... Объятые ужасом, они полетят, роняя горящие перья, над мирною гладью Черного озера; следом помчатся, преследуя их, новые птицы, закованные в панцири и стальную броню, дышащие всепожирающим пламенем. Эти задумчивые пихты и сосны поднимутся к небесам, с корнями вырванные из земли. Устои главной гатчинской цитадели разрушатся, дворец взлетит на воздух, и расстелется пустыня кругом. Но Приорат Львова не дрогнет. Он будет стоять как твердыня вашей, Николенька, свободной мечты и вашего редкого дара претворять мечту свою в жизнь. Ибо крепче камня, крепче гранита фантазия ваша, но еще того крепче – ваш созидательный дух! Ergo bibamus! как Гораций сказал – теперь следует выпить!

Канцлер звонко ударил в ладоши, и в дверь внезапно вошли гайдуки в ливреях канцлера, с подносами в руках и стали обносить шампанским присутствующих. Это был сюрприз Безбородки.

Общество оживилось, послышались остроумные замечания по поводу пиитической речи светлейшего. Но что это он за ужасы такие накаркал о предстоящей войне?.. Ну мыслимо ли... где?! в Гатчине!.. и столь возвышенный слог?!

– Ах, ваша светлость, – улыбнулась Мария Алексеевна, – я так не люблю напоминаний о смерти!.. Зачем вы говорили о временах, когда мы умрем?

– О, я подразумевал в этом случае лишь себя одного, милейшая Мария Алексеевна. Конечно, не очень приятно признаться, что остающийся путь моей жизни значительно короче, чем пройденный. Но каждое утро, вставая с головною болью, я утешаюсь изречением древних, что человек имеет столько лет, сколько он их чувствует, и годы наши следует исчислять не количеством их, а значительностью содеянного, сотворенного. Потому-то в день рождения своего, недавно, когда мне стукнуло пятьдесят, я поздравления обратно отсылал, называя их преждевременными, присовокупляя нижайшую просьбу скинуть мне половину годов и не считать пятидесятилетним.

Гости разбрелись по дому. Александр поднялся на второй этаж. Здесь, в окна, озеро казалось еще необъятнее. Глядя на блики заходящего солнца, осветившего верхушки деревьев, Александр задумался. Что-то делает сейчас Натали, одна в Петербурге?.. Скучает, наверное...

На первом этаже кое-кто из гостей начал бросать в окна лебедям кусочки белого хлеба. Лебеди устремились ловить их, теряя всю свою горделивую импозантность. Только два черных отщепенца высокомерно держались в стороне.

– Мечтаешь? Или, может быть, молишься? – спросил неожиданно появившийся Львов. – Как говорится: идучи на войну, молись; идучи в море – вдвое; хочешь жениться – молись не втрое, а вчетверо.

Александр покраснел: здесь, в комнате, был Федор Федорович Вадковский и несколько человек посторонних. Львов улыбнулся и добродушно сказал, что хватит скромничать и таиться. Склонившись над подоконником, он призвал на второй этаж гостей Приората. Комната сразу заполнилась оживленной толпой. Гайдуки опять внесли шампанское на подносах, и Львов произнес краткий спич, предлагая здесь, на виду широко раскинувшейся перспективы, поздравить с перспективами жизни, раскрывающимися перед юным юнкером Коллегии дел иностранных, а проще говоря – поздравить Сашу Плещеева с предстоящей счастливой женитьбой. Жаль, что невесты нету сегодня.

Юнкер предпочел бы сквозь землю провалиться. Его обступили, ему жали руки, улыбались, горячо поздравляли... Он застеснялся до последнего предела, наконец, окончательно сконфузившись, убежал на площадку.

Безбородко крикнул вслед нечто добродушно-веселое, все засмеялись... «Нет, спрятаться, спрятаться...» – Александр распахнул первую подвернувшуюся под руку дверь. Перед ним – узкая каменная лестница, спиралью идущая кверху, на башню. Как кстати! Он знал, что ее высота от уровня воды до верхней звезды на граненом башенном шпиле – четырнадцать с половиной сажен и во всем строении, кроме фонаря, нету ни одной железной связи – так с гордостью рассказывал Львов.

Каждая ступенька – узкая слева, ибо около стержневой колонны она сходила на нет. Правее, к наружной стене, ступень расширялась и превращалась таким образом в длинный-длинный треугольник. Но все-таки на нее даже справа всю ступню не поставишь – мало места для этого. Ширина лестницы винтовой настолько узка, что двум лицам не разойтись. А крутизна такова, что если два человека окажутся рядом друг с другом, то один будет, естественно, стоять выше другого, и талия верхнего окажется на уровне с головою того, который ниже стоит.

Александр задерживался около каждой бойницы, – уж очень красиво становилось вокруг. Наконец он достиг самой верхней ступеньки, обрывающейся круто вниз. Перил нету у нее, и коли оступишься, так пролетишь аршина три и распластаешься на ступенях нижнего завитка этой лестницы винтовой.

Облокотившись на подоконник, Александр вытянулся весь к бойнице, разглядывая горизонт. Сумерки стали спускаться. Суровым, сказочным становился пейзаж. Далеко и отчетливо ясно видна вся местность вокруг. Быть может, ради сторожевого поста и приказано возвести эту башню с ее толстенными стенами...

Застывшая поверхность озера и прозрачный, холодеющий воздух создавали голубовато-серебристую гамму, сквозь которую теперь еле-еле просвечивали и как бы растворялись контуры далеких берегов. Время от времени снизу доносились веселые выкрики, взрывы смеха, женские голоса, – своеобразно мелодические звуковые аккорды. Темнеющая зелень хвойных деревьев приобрела хмурую вязкость, иссиня-черную, затягивающую, устрашающую.

Внизу кто-то начал подниматься по ступеням – доносилось слабое, но отчетливое звяканье шпор. Шаг был энергичный. «Однако, как мы тут разойдемся?» – подумал Александр и начал, спускаясь по треугольникам ступеней, подыскивать подходящее место, – какую-нибудь объемную нишу в стене, куда можно было бы посторониться. Нет ни единой – ни щелки, ни уголка.

А лестница настолько крута и каменные треугольники ступеней настолько узки, что передвигаться по ним приходилось с опаской, опираясь руками слева – о стену, справа – о стержневую колонну. «Нет, встречному придется до самого низу спуститься, там меня пропустить и подниматься вторично...»

Шаги говорили о том, что поднимающийся остановился около нижней бойницы. Слышалось дыхание, прерывистое, сипловатое. Опять звякнули шпоры...

Александр продолжал свой медленный спуск. За одним из беспрерывных завитков вьющейся лестницы показалась миниатюрная фигура в треугольной шляпе, с тростью в руках. .. А!.. это был император. Александр замер на месте. Значит, он захотел осмотреть неотделанный еще Приорат?..

Павел Петрович тоже остановился. Он, видимо, не ожидал встречи с кем-либо на такой высоте. Александр сообразил, что следует поклониться – «преклонить колени», как полагается. Он стоял выше царя на целых полтуловища... и поклон волей-неволей получится сверху вниз, а это монарху вряд ли будет по вкусу. Но Александр изловчился: оперся покрепче руками слева о стенку, справа о стержневую колонну, вытянул левую ногу вперед, правую ногу поджал и затем просто-напросто сел на нее, на эту заднюю, подогнутую ногу. Теперь даже шляпу можно правой рукой приподнять. Получилось нечто ублюдочное – помесь дворцового поклона и коленопреклонения. Безбородко такое скрещивание назвал бы «поклон на карачках», а может, «коленопреклонение каракатицей». Но император даже не улыбнулся. Дернул вверх головой вместо поклона в ответ – и ждал. Ждал, чтобы Александр посторонился. Но куда?.. ку-да?..

Гм... пришлось пятиться вверх – ничего другого не оставалось. Это государя устроило. Александр пятился медленно. Но ведь нельзя же повернуться к монарху спиной, тем более – его лицо тогда оказалось бы на уровне поясницы и даже немного пониже.

Тут только Александр заметил, что следом шагает Кутайсов, – до сих пор завивающаяся спираль лестницы закрывала его.

На последней ступеньке Александр, разумеется, остановился: дальше некуда. Перил нет. Однако он отчетливо видел: император хочет во что бы то ни стало подойти к окну с бойницей, чтобы царственным взором осмотреть кругозор. Объяснить ему, что здесь разойтись невозможно? Он сам это знает. И видит. Придется царю все-таки волей-неволей спуститься до самой нижней площадки и вторично преодолевать этот трудный подъем... А какими словами дерзнуть об этом сказать? .. Да нет же, августейший и сам давно все уже понял. И тем не менее не уходит. Лицо становится напряженным, глаза начинают краснеть, щеки подергиваться. Сейчас он разразится неистовым криком...

Кутайсов смотрит снизу с выражением откровенного перепуга, ожидая грозы. Нет, не грозы боялся Александр. Ему было не страшно, а только противно – лицо государя напоминало звериную маску. Конвульсия передернула вздернутый нос, губы и выдающуюся нижнюю челюсть. Павел Первый стал похожим на Пашку, мартышку Зубова, когда она была раздражена противодействием графа Потемкина. Лицо монарха стало до того отвратительным, что Александр почти инстинктивно, стремясь укрыться от мерзкого зрелища, принялся сползать ногами с верхней ступени в обратном от императора направлении, то есть туда, где лестница обрывается отвесно вниз, попросту говоря, в пропасть. Руками он придерживался сначала за выступ бойницы, потом за самую ступень. Шляпа свалилась и полетела назад, неизвестно куда.

Если бы не гибкость телосложения, Александр, конечно, сорвавшись, грохнулся бы на ступени нижнего лестничного завитка. Но природная изворотливость, а также крепость рук, вернее, кистей, выручили его. Все более сползая с отвеса, он держался за верхнюю ступень. Пальцы слабели... сейчас он сорвется... Далеко ли до нижних ступеней, долго ль лететь? Молниеносно сообразил: справа треугольная ступень значительно шире, чем слева, поэтому прыгать надо правей! Но пальцы уже не держали...

Равновесие сохранить удалось, удержавшись правой рукою о стену. Он стоит на ногах! Ну просто не верилось.

Наверху Павел Петрович с Кутайсовым тоже как будто не верят – напряженно глазеют... Александр обозлился. Сами-то небось не решились бы...

Подняв свою оброненную шляпу, он изогнулся закорючковатым движением, напоминавшим поклон, и начал ретироваться... вниз, конечно, и задом наперед, конечно, чтобы не оборачиваться к монарху спиной... «Этикет на ступеньках».

– Этот?! – вдруг спросил монарх, вытягивая руку и показывая на Александра.

– Этот, – спокойно ответил Кутайсов. – Плещеев.

– Я где-то видел его.

– Приезжал в Гатчину с Безбородкой на чтение Клингером Фауста. На Марсовом поле с Крыловым попался навстречу.

– Годится. Быть по сему.

Ничего не понимая, Александр пятился вниз. Что значат эти слова? Что-то таинственное закрутилось вокруг, – расспросы Кутайсова о комедии Ябеда, теперь это: «Годится. Быть по сему»... Загадочные и непостижимые мнимости...

Гости Приоратского замка расходились уже. Оставались «хозяин», Вадковский и самые близкие.

– Александр, куда вы пропали? Мы только вас и ждем.

– Я был на аудиенции у их императорского величества. Н-да-с!

Все переглянулись. Он шутит? Нет? Переполошились: никто не знал, не догадывался, что Павел Петрович был в Приорате. Безбородко, Вадковский и Львов тотчас направились к башне. Поднялись до самого верха – кроме светлейшего князя, конечно, который сразу же запыхался, отстал и вернулся. На вышке – никого. Спросили привратника в будке. Нет, государь не изволил здесь проходить... Что за чудо?.. Другого входа нет в Приорат! Если бы к пристани причалила лодка, ее было бы видно из окон. Львов, рассмеявшись, сказал, что Александру, фантазеру известному, государь померещился: его не было в Приорате и быть не могло! И тотчас начал торопить с возвращением в главный дворец. Александр смекнул: «У-гу... значит, в башню есть какой-то особый, потаенный ход, известный одному только зодчему.... А теперь он старается всю эту встречу замять...»

Когда все тронулись в путь, Александр незаметно отстал. Черта с два!.. Уж если таинственность сгущается, необходимо ее разгадать, развеять мороку. Взяв у сторожа фонарь – надо-де поискать потерянный на лестнице медальон, – Александр вошел в заветную дверь и начал по лестнице на этот раз спускаться. В самом низу не без труда нашел секретный люк в полу, к счастью незапертый, поднял его и направился в подполье по лестнице. Люк за собою прикрыть не позабыл.

Оказался он в сводчатом коридоре. Время от времени попадались на пути по сторонам садовые скамьи, должно быть для отдыха. На стенах – древние доспехи, щиты, шлемы, копья. В нишах – манекены, полное облачение рыцарей, сложенное в виде человеческих фигур, как в замке Лооде. И повсюду – мальтийские кресты.

Александру не было страшно. Что ж, потайной ход, самый обыкновенный. Ясно, что ход ведет к большому дворцу и в нем, конечно, где-то есть дверь, быть может, даже в спальную самого императора... Дверь будет, естественно, заперта. А если даже открыта, то Александр может встретиться, не дай бог, опять с государем. Вот тогда-то ареста уже не миновать. И во всем виновато его любопытство.

Вдали блеснул огонек и тотчас скрылся. Александр быстро задвинул створку своего фонаря и очутился в темноте. Таинственное снова сгущается. «Как быть?.. Назад повернуть?.. Может, их несколько?.. Заметив мой свет, они притаились и ждут. Когда я мимо пройду, набросятся, рот зажмут, подомнут под себя, наденут железа...»

– Александр Алексеевич, а я за вами иду, в Приорат, – послышался во мраке мелодичный, вкрадчивый голос.

Отодвинулась створка на фонаре неизвестного.

Кутайсов. Один.

Страницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
См. также:
Приоратский дворец
 
Главная страница
Гатчина – вчера
Владельцы Гатчины
в XVIII-XIX вв
Гатчинский дворец
Интерьеры дворца
Гатчинский парк
Приоратский дворец
Гатчина – сегодня
Виды города
Фотографии Виктора Горбачева
Музей-усадьба
П.Е. Щербова
Сиверский историко-бытовой музей «Дачная столица»
День города
«Славься, Гатчина»
Кинофестиваль «Литература и кино»
Открытая галерея В. Монахова
Музей авиадвигателей
Гатчинский ТЮЗ
Театр костюма «Катюша»
Детская школа искусств
1-я музыкальная школа
им. М.М. Ипполитова- Иванова
Городской Дом культуры
Цирк «Гротеск»
«Центр развития ребенка» – детский сад №9
«Центр развития ребенка» – детский сад №26
Карта Гатчины
План дворцово- паркового ансамбля
Планы дворца
Карта Гатчинского района
Справка по городу
Расписание электричек
Расписание автобусов
Гатчинская афиша (выставки, концерты, мероприятия)
Сеансы кинотеатра «Победа»
Сеансы кинотеатра «Пилот»
Сеансы кинотеатра «Cubus»
Доска объявлений Гатчины и Гатчинского района
Гатчинская афиша
Гатчинский городской портал «Вся Гатчина как на ладони»
Гатчинский городской портал «Вся Гатчина как на ладони»
Погода в Гатчине
О проекте Express-Design © 2002-2017Rambler's Top100